- Ишь ты, - фыркнула Зинаида на грани слышимости, стряхивая с берета колючие снежинки, - надушилась, расфуфырилась, смотреть тошно, тьфу. 
- Да ладно, Ильинична, ну что ты наговариваешь на молодую девку, - вторая бабушка, заворачиваясь в пальтишко, по-доброму улыбнулась, щуря глаз, - Может на ней это, проклятье родовое. Свеча одиночества. 
- Да какая свеча, - отмахнулась третья, - ходит, глазки строит, а все одна да одна, вот наверняка…
Тяжелая подъездная дверь за плечами Маши захлопнулась и натянутая улыбка, с которой она раскланивалась перед подъездными «старожилами», скатилась с лица. Тонкие брови сошлись к переносице, на лбу появился жесткая горькая складочка. 
- Свеча одиночества, - повторила она негромко в подъездную сырость, со вздохом поднимаясь по стертым ступенькам на свой родной третий этаж. 


- Свеча одиночества, - пробуя словосочетание на вкус, разжевала она, поворачивая ключ в заедающем замке. 
Навстречу, потягиваясь, вальяжно вышагал кот, полгода назад первый ступивший на порог этой новой квартиры, которую они так долго ждали, на которую столько копили. 
- Свеча одиночества, - Маша поджала губы, сгружая тяжелые сумки с продуктами на шатающийся столик. 
В квартире было темно, свет она так и не включила, и только рыжие пятна от фонарей росчерками окрашивали комнату. Было холодно, она забыла закрыть окошко утром, убегая на работу. 
Холодно и темно. 
- Одиночества, - будто в трансе, досадливо повторяла и повторяла женщина. 
Телефон пиликнул пришедшей смс, заставляя ее подпрыгнуть от неожиданности, спугнуть кота и чуть не свалить полку для верхней одежды в прихожей. 
Расстегнув пуховик и скинув проворно сапоги, она все-таки щелкнула выключателем и потянулась к сумочке. 
«До конца вахты осталось два дня, суточные на дорогу выдали, в субботу выезжаю. Жди». 
Кот потерся маленьким холодным ухом об ее щиколотку и коротко мяукнул, требуя внимания и еды, Маша улыбнулась. Улыбнулась экрану, улыбнулась коту, и даже бабушкам у подъезда, пусть они и не видят, тоже искренне улыбнулась. 
Дрожащими от щемящей нежности, колющей где-то в горле, пальцами она нервно и быстро отпечатала: 
«Жду». 
Покусала губу, хитро подняв взгляд к потолку, и снова что-то активно запечатала, хихикая, словно девчонка. 
А после отложила телефон, вдыхая полной грудью. 
И вовсе не холодно, и не темно, и кот пушистый и мягкий, пусть шума и шерсти от него много. 
А в ее записной книжке, самый важный и лелеемый контакт сменил имя с «Муж Антоша» на «Свеча Одиночества».